Пьянство с головы

Хвастливая фраза князя Владимира "Руси есть веселие нити, не можем без того быти" часто используемая московской алкашней в качестве своего оправдания, суть не что иное, как чистый блеф и лукавство перед мусульманскими эмиссарами, склонявшими князя к принятию ислама. На Руси пьянства практически не было - брагу, квас, мед и пиво крепостью от 1 до 6% пили только по праздникам и не допьяна. Привозные виноградные вина, как правило, не крепче 11%, стоили слишком дорого и были доступны только высшей аристократии и отчасти купечеству. Но князья и бояре брали пример с византийцев и пили вино "греческим обычаем" - разбавленным водой в пропорции 1:3. Упиться вусмерть этим коктейлем было сложно. А выпивать чаще, чем раз-два в месяц считалось позором.
Примерно так обстояли дела по всей Руси, и Москва не была исключением - по мнению иностранных путешественников, московиты были даже слишком трезвым народом. Австриец Сигизмунд Герберштейн, бывший у нас в 1517 и 1526 гг., писал: "Именитые либо богатые мужи чтут праздничные дни тем, что по окончании богослужения устрояют пиршества и пьянства, а простой народ большей частью работает, говоря, что праздничать - дело господское. Граждане присутствуют на богослужении, по окончании которого возвращаются к работе, считая, что заняться трудом более богоугодно, чем растрачивать достаток и время на питье".
Своему пьянству кристально трезвая Москва обязана одновременно военным успехам, жадности и самодурству Ивана Грозного. Взяв Казань, он был весьма впечатлен тамошними кабаками. Первоначально этим татарским словом назывались... придорожные села, где можно было купить еду и разнообразные напитки. После принятия казанцами в 1395г. ислама разнообразие напитков поредело, а кабаками стали называть только те, которые приносили ханам внушительный доход. Грозный царь решил обогатить московскую казну, для чего, едва успев вернуться из казанского похода, выстроил на Балчуге первый и до поры единственный царев кабак. Так что 1552г. может -считаться отправной точкой оглушительного московского, а вслед за этим и русского пьянства с традицией "закусывать рукавом". Дело в том, что в царевом кабаке, по странной прихоти Ивана Грозного, торговали исключительно спиртным - никаких закусок держать не полагалось.
Жесткий алкогольный стиль царя одобрения у трезвых и богобоязненных москвичей не вызвал. Но челобитные с просьбой убрать кабак и нежелание москвичей пить "государево вино" возымели прямо противоположное действие. Жителей города повязали круговой порукой: теперь, если кабак давал недостаточный доход, недоимки взыскивались не с кабацкого головы или целовальника, а с москвичей. Правеж (наказание за недоимки) был суровым - провинившихся ставили строем и били батогами по икрам в течение нескольких часов. Естественно, чарка сивухи, даже без закуси, казалась меньшим злом, чем батоги, поэтому москвичи повалили в кабак гурьбой.
Сын Ивана Грозного, царь Федор сам будучи богобоязненным человеком, кабак своего батюшки сломал, но облегчение было кратким - Борис Годунов вновь его открыл и назвал "Большим Царевым Кабаком". Может быть, так и оставаться этому БЦК единственным на Москве, но с Запада пришла беда - грянуло Смутное время. Лжедмитрий, севший на трон при помощи польско-малороссийских авантюристов, притащил их в столицу. А те, привыкшие к многочисленным шинкам и корчмам своей родины, быстренько привили свои привычки уже подпорченным сивухой московитам. Лжедмитрия убрали, но весь его сброд шатался по Московии еще лет 20, и даром это не прошло. При Алексее Михайловиче кабаки открывали даже в Кремле. По сведениям историка кабацкого дела Прыжова, на Земском дворе, у самого государева дворца, было не меньше 5 заведений, где "ведомые вары", то есть лицензионные самогонщики, бодро торговали "хлебным вином". Всего же на Москве тогда было больше тысячи (!) ведомых варов. Водочная зараза проникала везде. В Кремле у Царь-пушки был кабак "Неугасимая свеча", выстроенный специально для лиц духовного звания, где они зависали чуть ли не круглосуточно, накачиваясь водярой и распевая псалмы. Простой народ не отставал и хлестал свое горе стаканами в охотно-рядском кабаке "Тверское кружало", в "Скачке" на Никитской, в "Старом Кабаке" на Тверской...
Дальше было только хуже. Великий реформатор Петр I на своих "всепьянейших ассамблеях" вколачивал привычку к бухлу самыми злыми методами. Например, за отказ выпить полный русской водки кубок "Большого Орла" емкостью в 1,5 литра запросто можно было поплатиться имением и попасть в Сибирь. Именно он запустил в народ известную поговорку: "Султану не верь, бабе не верь, непьющему не верь". Утратить доверие никому не хотелось, и кабаки расползлись по Москве, как тараканы. Москвичи пили до одури и до изумления, пропивали все, включая одежду, нательные кресты, собственную свободу и даже свободу жен и детей, подписывая за лишнюю чарку кабальную холопскую запись. Благо было где - в каждой полицейской части города было как минимум по одному крупному кабаку. Навскидку - "Татьянка" в Мясницкой части, "Ленивка", "Веселуха" и "Раушка" в Пятницкой, "Щипок" в Серпуховской, "Варгуниха" в Сретенской, "Разгуляй" в Басманной... А если учесть, что кабаки строили еще и возле каждой бани, то можно поверить Прыжову, утверждавшему, что к 1863г. в Москве было не меньше 3,5 тыс. кабаков и распивочных.
Москвичам, приученным к пьянству, нипочем был ни сухой закон времен Первой мировой, ни запрет на водку времен военного коммунизма, ни НЭП, ни сталинская охота за самогонщиками. Единственное, чего добилась советская власть при Сталине, - полное исчезновение кабаков и замена их на рестораны I, II и III категории. К последним относились распивочные, рюмочные и прочие мелкие шалманы. Но по ним нанес удар Хрущев, и с тех пор москвичи не "шли, головою свесясь, переулком в знакомый кабак", а лопали "в саду, где детские грибочки"...

Более подробно узнать о истории пития на Руси вы сможете, посетив музей истории водки, находящийся на территории Кремля в Измайлово.
Адрес музея в Интернете: http://www.vodkamuseum.ru/

Школьные века чудесные

Принято считать, что в старой Москве народ поголовно был неграмотным и из мрака невежества нас силком вытащил сначала Петр, а потом и дедушка Ленин. Разумеется, это не так…

Миф о тотальной необразованности московитов был запущен чванливыми иностранцами, посетившими "далекую варварскую страну". Офицер Жак Маржерет, побывавший в Москве в начале XVII в., писал: "Русский народ не знает ни школ, ни университетов. Один священник наставляет юношество чтению и письму, чем немногие, впрочем, занимаются". Предвзятость, а быть может, и элементарная бестолковость француза очевидна. По мнению академика Анатолия Цирулышкова, среди русских крестьян ХV-ХVI вв. грамотным был каждый шестой, а среди посадских людей, то есть горожан, - и каждый пятый. Но это в среднем по России. В Москве же уровень грамотности был еще выше - практически каждый третий посадский умел читать и писать. Другое дело, что европеец не мог даже допустить мысли, что русская школа может быть устроена по своему, а не по парижскому или лондонскому образцу. А раз так, значит, "московиты школ не имеют, и грамотных среди них крайне мало".
Обычно появление в Московии школ связывают со Стоглавым собором времен Ивана Грозного (1551г.): "В царствующем граде Москве протопопам и старейшим священникам изврати добрых духовных священников и диаконов женатых и благочестивых и учиншпи у них в домах училища на учение грамоте, и книжного письма, и пения". Отцы Стоглава ничего нового не вводили, а лишь законодательно зафиксировали практику, которой к тому времени было уже не менее 100 лет, так что от Европы Москва не отставала ничуть.
Другое дело, что университета в Москве тогда действительно не было. Первая попытка окончилась провалом. В 1601г. Борис Годунов поставил перед Боярской думой вопрос ребром: университету в столице быть. "По великости населения своего и по тому значению, которое Москва, как сердце России, имеет, этот университет должен быть под сенью древнего Кремля"'. И даже отправил на стажировку "в британский град Лундун" пару десятков образованных молодых дворян. Но на пути просвещения встал патриарх Иов, заявивший, что западной заразы нам не нужно, поскольку "нельзя вверять воспитание юношества католикам и иноземцам". Тут грянула Смута. Стажеры остались в Англии на правах политических беженцев, а один из них, Никифор Алферов, окончил Кембридж и стал ректором престижного колледжа Вуллей в Хантингтоне. Идея московского университета тормознулась на 150 лет.
Зато все было в порядке с московскими школами - после Смуты сформировалась настоящая система начального образования. Выглядела она примерно так: при домах лиц духовного звания существовали частные училища. Ученики жили дома, приходили в школу с утра и после обеда. Школы были максимально открытыми: учились дети людей "всякого чина и сана, славных и худородных, богатых и убогих, даже и до последних земледельцев". Плата за обучение вносилась натуральными продуктами. Занятия начинались и кончались молитвой. Преподавали юным московитам чтение, письмо, пение и счет. А начиная со второго-третьего года обучения в программу вносили даже начала "семи свободных наук": грамматики, диалектики, риторики, музыки, арифметики, геометрии и астрономии.
В московских школах уже тогда существовали правила поведения, освященные богатой традицией, - официальные и неофициальные. С первыми все понятно. Бережное отношение к книгам, школьному имуществу, соблюдение чистоты и порядка: "Книгу аще кто не бережет, своей души не стережет". Правила неписаные гораздо интереснее: русской школьной этикой XVII в. негласно запрещалось кляузничать, наушничать, предавать товарищей и давать обидные клички соученикам. За соблюдением этих правил следили старосты, избираемые из числа способных учеников. Так что выдрать розгами могли как за порчу книги, так и за кляузу на товарища. И корпоративные интересы блюлись строго: "В школу добрую речь вноси, из нее словесного сора не выноси, домой уходя, о школьных обычаях не рассказывай, о том и товарищу своему строго наказывай!"
Драли за провинности не только розгами. Знаменитая фраза из "Азбуковника", методички тех лет: "А кто упорствует во зле, полежит на козле!" - означала особый вид наказания - ученика привязывали к "козлу" (скамье) и лупили жезлом (палками).
Грамотность на Москве в течение ХVI-ХVII вв. возросла значительно. И своими успехами реформатор Петр I во многом обязан людям, воспитанным как раз в таких русских школах. Но наша собственная, московская система рухнула под давлением западных форм образования. Оттуда, с западной стороны, пришли к нам и обычаи "жучить" младших учеников (привет дедовщине), и фискальство, и жестокие физические наказания. Вернулись к старой русской школьной этике только в советское время. Лучше поздно, чем никогда...

Невест смотрели под Новый год

Долгое время главным зимним праздником у нас считалось Рождество. Попытка Петра I ввести в Москве празднование Нового года 1 января, на западный манер, с треском провалилась - после его смерти знаменитый указ спустили на тормозах. Единственным достижением Петра стало то, что Новый год прекратили праздновать 1 сентября. И вышло, что почти на 150 лет наших предков оставили без Нового года вообще. Но когда к середине XIX в. в Москву по¬наехало особенно много немцев-мигрантов, привыкших отмечать Новый год, ситуация начала меняться. Для начала у Бутырской заставы открыли первый в России завод бенгальских огней. Потом стараниями немцев появились елки, которые к началу XX в. уже считались не только рождественскими, но и новогодними. Церковь по первости была против "богомерзкого языческого иноземного обычая". Но скоро нашли компромисс - 1 января выпадало на день памяти Василия Великого, и Новый год все-таки стал почти официальным праздником. К тому времени в Москве уже сложились известные нам праздничные обычаи, вроде того, что как встретишь Новый год, так его и проведешь. Поэтому, из соображений типично московской лени и праздности, под Новый год не работали, чтобы не проводить его в трудах. Но домашним праздником он тогда не считался - наоборот, под это время подгадывали балы и смотрины невест. И когда в 1914 г. питерские квасные патриоты захотели отказаться и от праздника, и от елки как от немецких обычаев, москвичи их не поддержали.

За работу в праздник - по шее

"Что делать с москвичами? Они не привыкли к деятельности и любят праздность и веселие. Они служат только из-за наград и только тогда, когда узнают, что в Москву едет государь..." - так сокрушался в своё время князь Пётр Волконский. Если даже не знать, что князь был петербуржец до мозга костей, то об этом можно догадаться. Потому что в Москве отношение к работе и праздникам было совсем иное.

Трудоголиков сдавали в полицию

Традиция не работать в праздники и воскресенья, и без того освящённая многовековым обычаем, в 1649г. была закреплена Соборным уложением, то есть стала законом. И потому те, кто говорит о неуважении московитов к закону, бессовестно лгут -ни один закон в Москве не соблюдался и не соблюдается столь ревностно, как этот. Вообще-то предполагалось, что нерабочие дни должны быть посвящены молитвам, походам в церковь и благочестивым беседам. На практике же в выходные в основном что-то праздновали, доведя общее количество нерабочих дней в году до 150. И если в просвещённой Европе уже господствовала протестантская трудовая этика и им было не до праздников - вовсю шёл процесс первоначального накопления капитала, то Московия продолжала жить по обычаю. На пословицу редких в то время трудоголиков "Бог труды любит" деревенская или уличная община имела свой радикальный ответ. Рискнувших работать в установленные общиной праздники коллективно презирали, а случалось, и лупили всем миром. Исключение делали только для работы в пользу бедных, вдов, сирот и погорельцев. Причём работа эта могла быть только бесплатной, в крайнем случае за угощение" - водку с закуской. Считалось, что преступивший обычай за "наживную" работу в праздник понесёт вдвое больший убыток, чем получит за свой труд.
В отличие от Европы у нас с течением времени архаичные традиции не только не ушли, но даже усилились. Во второй половине XIX в. количество нерабочих дней в году подмосковные крестьяне самостийно довели до 225, а нарушителей обычая даже и не били, а сдавали полиции. Полицейские штрафовали такого работничка со всей строгостью - виновный влетал на 4 руб. 20 коп., что при среднем дневном заработке в 50 коп. было почти разорением. Московские рабочие, по сути те же подмосковные крестьяне, со своими привычками расставаться не собирались. Редкие примеры "белых воротничков” - мастеров, выбившихся "в люди" своим трудолюбием, вызывали у них лишь насмешки и презрение. Фабриканты же, доведя количество рабочих дней в году до 264, провоцировали уже законную ненависть. Впрочем, до поры никаких революционных подвижек за рабочими-москвичами не наблюдалось. На насильный отъём традиционных "деревенских" выходных и праздников они реагировали не организованными митингами и стачками, а тихим саботажем. В свой престольный праздник "забивали" на работу и гуляли с недельку, потом приходили с повинной, мирились со штрафами и работали до следующего праздника. Кстати, именно в Московском округе на конец XIX в. зафиксировано наибольшее количество нарушений трудовой дисциплины.

Масленица - русский карнавал

Настоящим бичом московских фабрикантов считалась Масленица. Именно на Масленицу прогулы достигали своего пика. Никакие презренные соображения выгоды, никакие угрозы штрафов не могли испугать москвича, привыкшего хоть уж эту неделю оттягиваться так, как будто завтра в гроб. И если уж церковь не могла смирить стихию "русского карнавала", то новоявленным капиталистам было и подавно слабо. Самый русский, по мнению иностранцев, праздник Москва отмечала на зависть всем прочим: "В Масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство..." Традиционные масленичные забавы действительно иной раз кончались нечаянными убийствами.
По данным историка Костомарова, "на Масленице ночью по Москве опасно было пройти через улицу, пьяницы приходили в неистовство, и каждое утро подбираемы были трупы опившихся и убитых..." Чаще всего несчастья происходили не во время кулачных боёв, о которых всем известно, а во время боёв палочных: "Охотники собирались в партии, и таким образом составлялись две враждебные стороны. По свистку они бросались друг на друга с криками, бились неистово и жестоко, и очень часто многие выходили из боя калеками, а других выносили мёртвыми. Зато приучались к ударам и побоям, которые делали русских неустрашимыми и храбрыми на войне". Играли москвичи и в некое подобие футбола на льду: "В последний день Масленицы парни и семейные мужики сходились на реке, разделялись на две группы, человек по тридцать каждая, и назначали места, до которых следовало гнать мяч. Проиграть в этой игре считалось большим унижением: побеждённых целый год высмеивали и дразнили". Знаменитая же забава "Взятие снежного городка" появилась у нас довольно поздно, примерно с начала XVIII в. Скорее всего, она отражала события Северной войны, поскольку начал её устраивать "служилый люд" - петровские ветераны, хаживавшие с Петром под Нарву. Тем более что во главе осаждающих обязательно присутствовал "царь" с мочальными усами. Так что Масленица была для москвичей и обжираловкой, и зимней Олимпиадой, и Днём защитника Отечества, и, если вспомнить молодёжные забавы, Днём влюблённых. А утончённому "трудолюбивому" снобистскому Питеру, относившемуся к этому как к "дикости и праздности", москвичи платили той же монетой. Как выразился московский славянофил Алексей Хомяков: "Петербург есть совершеннейший дармоед в целом мире".